?
Пролетая над разворошенным гнездом революции
kot_a_fot
Захар Прилепин для меня, как и для некоторых знакомых - "любимый писатель не столько за прозу, сколько за жизнь". Убедился в этом, подновив впечатления от романа "Санькя".
В сторону язык, метафоры, прорисовку характеров. Об этом судят диаметрально противоположно, и в общем, это кипучее сшибание лбами для писателя скорее есть гуд. Интереснее вынести за скобки этику - на примере злосчастного Безлетова.
Когда-то я спросил у Захара: "В повести "Какой случится день недели" главный герой, решив, что бомжи убили его щенков, идет и устраивает погром в их жилище. А потом оказывается, что бомжи вообще ни при чем, щенки живы и здоровы. И ты оставляешь без развития этот эпизод. А ведь он поступил плохо, по сути".
Захар ответил в том смысле, что да, мысль понятна, но нет, он не видит тут ничего страшного.
Ну да - подумаешь - бомжи.
И это отношение наглядно доказуемо выбрасыванием из окна администрации Безлетова в развязке "Саньки". Что, вероятно, помимо идеи возмездия за выстрел в Позика (которого ранили в ногу, и Безлетов был тут явно ни при чем), является черным обыгрыванием фамилии.
Кста, это тот самый Безлетов, который в начале романа вместе с Санькой и матерью провожает в последний путь отца Саньки. Принимает все тяготы пути в деревню - мерзнет, проваливаясь в сугробы, километры тянет с Санькой гроб, рискует жизнью. А годы спустя, доброжелательно и с интересом беседует с Санькой, пытаясь обратить на путь, который считает правильным. Санька же, в запале, забыв все прошлое, вышвыривает его в окно, как котенка. За рану Позика? Не эквивалентно. Просто НЕ НАШ, не жалко. Воистину "Кто старое помянет"...
Каждый человек на протяжении жизни разыгрывает на разных уровнях один и тот же сюжет, каждый писатель пишет один ключевой, с вариациями, роман. Захар, из раза в раз, ослепленный священной яростью за пропавших щенков, обрушивает ее на первого попавшегося бомжа или номенклатурного работника. На социально (или физически, как безоружный, бескрылый бЕЗЛЕТОВ) беззащитного, который в условиях революции и неизбежного расставления маркеров "свой - чужой" - хуже собаки.
Такое может быть - и бывает - в жизни. Но литературно такие фишки, повороты, не легитимны.
В литературе можно делать все, лишь бы это было оправдано - сюжетом, взятой планкой психологической достоверности, характерами персонажей. Безлетов литературно (да и ПО ЖЫЗНИ) не заслуживает своей участи.
В душевном спектре Захара, по видимому, нет некоторых цветов, места которых занимает красный. Именно поэтому ему органически близки красные командиры, причудливые в контрастности персонажи той эпохи, воители-скальды - Аркадий Гайдар и тд. Красный - цвет ярости, который застит глаза, давая силу кромсать шашкой и расстреливать, а потом писать преКрасные светлые повести и до нервных срывов и вращания барабана у виска каяться в содеянном. Возможно, повзрослевшему Саньке еще вспомнится Безлетов, и скорее всего, с сожалением.
Однако, даже нарушая литературные и нравственные законы талантливый писатель проговаривается - не за себя, проговаривается за кого то бОльшего, от имени и именем которого пишет. И смысл романа "Санькя", проступающий может даже нечаянно для автора, сквозь огрехи изреченного, в том, что если с одной стороны баррикад - эгоистичный развращенный властью ум, который необходимо остановить - то с другой столь же самостное экстатическое бездумие. С одной стороны баррикад - испорченные властью взрослые, с другой - малые дети, "воспитанные жизнью за шкафом", не знающие, что делать в захваченной администрации.
И такое чувство, что сейчас самое время об этом подумать.

воры и графоманы
kot_a_fot
    Я замечательный - женщины говорят. По части заметить их новую одежку, или прическу, или лак для ногтей и цвет волос - у меня редко не срабатывает. Графоманам без наблюдательности стоит гильотинироваться, если по чести.
    Сегодня кстати еду в автобусе на работу. С каждой остановкой (я то сел на конечной) автобус наполняется мрачными странными морозными людьми. Они одеты в короткие бомеры, длинные шубы и пуховики. В лыжные штаны и наверное колготки с начесом. Они смотрят сами в себя и себе под ноги. Вокруг коричневое, серое, черное, редко белое.
    И вдруг заходит девушка лет 20, темненькая. В фиолетовых сапогах и чуть выше колен пуховик - цвета... детства. Когда смотришь на него из себя, взрослого, когда едешь скукоженный в лютый мороз на нелюбимую работу вместе с такими же мрачными и тусклыми взрослыми, едущими на такую же гнусную да еще и безденежную работу. В этом случае и в совокупности всего этот пуховик как чудо. На нем то ли цветы с планеты Аватара, то ли распущенный хвост волшебной птицы. На нем сплетаются розовый, нежно лиловый, фиолетовый, белый. И среди всего этого коричневого, черного, бурого, серого, да еще в уши водопад Оззи "Мама Айм Коминг Хоум" - эта девушка в пуховике как глоток воздуха, как сожаление о первой любви, которой не было.
    Я тупо смотрел на девушку в пуховике из потерянного детства, пока она не вышла на своей остановке. Она ехала до Луначарского. И специально посматривал вокруг - неужели всем пофиг? что между нас, тусклых пид...жаков,  такое стоит, такое происходит?
    Но я вообще не об этом.
    Года два назад мы с Машей зашли в Евросеть кинуть денег на телефон. Платежки тогда только начали появляться, а существовали специальные девушки,  которым даешь деньги и они пробивают чек. Может они и сейчас есть. Я давно не был в Евросети. Может, они сидят в платежках, сейчас платежек как грязи.
    Мы заходим - очередь. Маша обожает что-то сделать и провернуть очень выгодно, даже просто положить деньги на телефон без комиссии, а я ненавижу ждать. Эта очередь как пробка - ни туда ни сюда. Там потерпел аварию буржуйский гад, который покупает навороченный телефон со встроенной стиральной машиной и ксероксом, поэтому девушке глубоко плевать на машину выгоду и мою спешку. Вдобавок рядом крутится синяк, пристает ко всем с разговорами, тычет пальцем в витрины с телефонами. Я злюсь. - Маш, пойдем. - Нет, постоим. - Пойдем. - Нет, сейчас она освободится.
    Может быть, глупо в жизни спешить куда-то. При том что все равно не делаешь свершений, НЕ ШТУРМУЕШЬ БАСТИЛИИ, даже давно не пишешь рассказов, а увлекся лошадьми - к хренам ли эти лошади? Их не отправишь в Космо и Октябрь, не получишь бешеных деньжищ. Бесполезно это - лошади, и глупо спешить, я понимаю. Но мне кажется, еще более глупо ради десяти, скажем, рублей, стоять в этой пробке, когда напротив можно купить карточку. Заплатить 100 рублей и получить на счет 90. Эти минуты ожидания мне как острый насморк. Как медленно стекающая слизь щекочет натертый нос, и выводит из себя, и ничего нельзя поделать.
    Я стараюсь отвлечься, наблюдаю за синяком - как он стоит, раскачивается, суетится. У меня феноменальная наблюдательность. Говорю же, в женщинах я вижу изменения раньше, чем они в них происходят. Я предвижу. Весь их перманентный макияж, расстроенную или налаженную личную жизнь, новые сапоги и платье реглан. Мужикам тоже не удрать от графоманского въедливого глаза. Это совсем не простой синяк, я уже выцепил детали (не помню уже какие). Я вынужденно развлекаюсь, я качаю мышцу наблюдательности и терпения. Маша стоит к нему спиной, она не графоманка и ничерта не наблюдательна. Ей потенциально интереснее буржуй, чем синяк.  
    Наконец синяк мне надоедает. Пробка ни с места. Гад ни с места. Маша ни с места. И я уже совсем психую и выхожу на улицу.
    Минут через 5 выходит Маша с реализованной выгодной покупкой денег. Я на ней признаться маленько срываю злость - и что тебе эта десятка, куда она стучит?!! - Не кричи, - говорит Маша. - Я должна была сказать продавцу, что тот пьяный открыл витрину и взял телефон. - Когда? - Только мы вошли. И целился еще на один.

    Короче. Мой графоманский шовинизм успокаивает только то, что, не будь этот синяк мужского пола, хрен бы Маша заметила.

    И что, будь на месте синяка, скажем, девушка в пуховике цвета потеряного детства - хрен бы я не заметил. Даже в минус 42.